Головна: - e-mail: mitropolet@mail.ru - http: //eparhija.com.ua - Skype: mitropolet


Категорії Новин


Новини

Керуючий Єпархією


Богородська єпархія УПЦ


Медіа

Документи

Газета


Проповіді і проповідники


Календар богослужінь


Контакти


Молитва



Голодомор та геноцид в радянські часи з відеофільмами



Українські історичні та народні трагедійні пісні і думи



Українські історичні думи козацької доби з відеофільмами



П'єси та спектаклі художнього та комедійного змісту з відеофільмами


 

У вигляді календаря

«    листопада 2019    »
 
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
 

У вигляді списку

Червень 2019 (3)
Березень 2019 (5)
Лютий 2019 (3)
Січень 2019 (1)
Квітня 2018 (2)
Березень 2018 (3)
 

 

Hosting Ukraine

 

Богородська єпархія УПЦ КП » Проповіді » Проповеди Митрополита Антония (Сурожского)

Проповеди Митрополита Антония (Сурожского)

Автор: mitropolit от 22-07-2009, 22:57
Проповеди Митрополита Антония (Сурожского)
Пастыри одичавшего стада Христова


А судьи кто?
А. Грибоедов


Хотелось бы предупредить, что все написанное касается исключительно меня, и все возможные неприятные ассоциации мне бы не хотелось перекладывать ни на чью душу, но если вдруг кто-то будет солидарен с моими мыслями, я не возражаю. Принцип, заложенный в основу этих размышлений, сформулирован самим владыкой Антонием: "О чем говорить? Очень просто: проповедь не надо говорить никому, кроме как самому себе Если слово, которое ты говоришь в проповеди, тебя ударяет в душу, если глубоко вонзается, как стрела, в твое собственное сердце, оно ударит и в чужую душу и вонзится в чужое сердце" [1]. И если мне хоть в какой-то степени удастся соответствовать этому принципу, и найдутся те, кому окажутся созвучны мои мысли, я буду благодарен этим отзывчивым сердцам.
Мы переживаем странные, но все же вполне объяснимые времена. 70 лет советской власти с оголтелой антирелигиозной пропагандой не могли пройти бесследно; оторванность от православной традиции ощущается очень остро и болезненно, и это касается не только церковной, но и обыденной жизни. Мы разучились распознавать, мы потеряли критерии различения добра и зла. Если еще каких-то 40 лет назад, когда основы нравственного воспитания, явно замешанные на православной закваске [2], позволяли мне, тогда четырех-пятилетнему мальчику, спокойно гулять одному по окраине тогдашней Москвы (моя семья жила в Новогиреево), не боясь быть обиженным и не давая повода родителям беспокоиться обо мне, то сейчас подобное спокойствие не может быть воспринято иначе как сумасшествие. Более того, разгуливая таким образом, я не слышал от окружающих грубого слова, а сейчас невозможно пройти по улице и не услышать матерной брани, которая, увы, стала "нормой" человеческой речи, ибо сейчас "матом не ругаются, а разговаривают". Но все эти люди, или по крайней мере многие из них, встречающиеся нам на дорогах и весях (см. Лк. 14:21) являются овцами Христова стада, ради которых отдал Свою жизнь на кресте Спаситель. В Евангелии есть, казалось бы, два противоположных подхода: в одном случае говорится: Кто не со Мною, тот против Меня (Мф. 12:30); в другом: кто не против вас, тот за вас (Мк. 9:40), — и задача каждого христианина применять на практике именно этот подход, отсекающий волков от овец. Сложность заключается еще и в том, что не только волки рядятся в овечью шкуру, но и, что значительно чаще, овцы с целью самосохранения интуитивно и бессознательно надевают шкуру волчью. Более того, большинство таких овец не знает, что они овцы, но многие из них, преодолевая колоссальное внутреннее сопротивление и настороженность, направляют свои стопы в храм не только для того, чтобы поставить свечку.

С таким обществом приходится иметь дело современному пастырю. А каков он сам? За последние 15-16 лет количество православных приходов и в Москве, и по всей стране значительно возросло, а, следовательно, возросло и количество священников, и тогда кто те, кому Господь доверил Свой виноградник? Диакон Андрей Кураев в одной из своих многочисленных статей с некоторой оторопью рассказывает, что после его лекций к нему подходят священники и благодарят за то, что именно через его книги они несколько лет назад обратились к Богу и пришли в Церковь. Рассчитав время от начала даже первых своих книжных публикаций до времени хиротонии этих молодых священников, он чувствует недоумение: а не стоило ли еще попасти самих этих пастырей, вызрели ли они для самостоятельной деятельности? По сути своей многие из нас, недавно надевших рясу, вырваны из этого одичавшего за годы лихолетья Христова стада и поставлены пасти его подобно тому, как в ранние апостольские времена пресвитерами ставились и мытари, и бывшие волхвы, отрекавшиеся от прежней жизни, ибо вера во Христа изменяла все их существо. Понятно, что сила Божия в немощи совершается (см. 2 Кор. 12:9), и Господь силен даже таких неготовых восставить в служение Ему, но стоило бы не забывать нам, поставленным в последние годы, что рукоположены мы в основном по принципу, который любил прилагать к себе по смирению своему сам владыка Антоний: "на безрыбье и рак — рыба" [3].
Я сам стал священником, закончив лишь… медицинский институт. Конечно, мне повезло родиться в священнической среде, и наверно очень многое впиталось в меня с молоком матери, но у меня нет серьезного и систематического духовного образования. Учась на заочном секторе Московской Духовной семинарии, я отдаю себе отчет в том, что преподаватели, принимающие у нас экзамены, безмерно добры, иначе мало кто из нас, заочников, способен был бы ее закончить. Но и образование само по себе вряд ли может научить подлинному служению на ниве Христовой. Конечно, мы научаемся друг от друга. Я хорошо запомнил не только слова, но и выражение лица и интонацию тогда еще диакона Андрея из храма святителя Митрофания Воронежского, с которым мы проходили диаконское послушание в Елоховском соборе после нашей хиротонии. Очень умненький молодой человек с такой теплотой и нежностью говорил о своем духовном отце, протоиерее Димитрие Смирнове, который привел его в лоно Церкви, и что ему самому не хватит и десяти, и двадцати, и более лет, чтобы достичь его уровня, что становилось понятно — ему есть у кого учиться. Мне тоже есть у кого учиться: и мой отец, протоиерей Владимир Тимаков, и мой брат, протоиерей Валентин Тимаков, и мои дядья протоиерей Леонид Ролдугин и протоиерей Валентин Радугин, и духовники московского священства протоиерей Георгий Бреев и покойный протоиерей Владимир Жаворонков, и многие другие всегда будут для меня зримыми образами священнического служения. По сути своей, разговоры с ними явились своеобразными пастырскими курсами, о которых говорит владыка Антоний [4]. Но погружение в мир секулярный, через которое я прошел в своей профессиональной медицинской деятельности, тоже, наверное, будет ощущаться всю жизнь, ибо короста цинизма и скептицизма, свойственная многим врачам, — той самой волчьей шкуры как принципа самозащиты, — скорее всего наросла и на меня. Но при том даре, которым я обладаю как потомственный священник, введенный своими родными в великий, таинственный мир Церкви, я понимаю и то, какое влияние оказывают на меня книги Сурожского архипастыря, и понимаю также, как может помочь его слово и другим начинающим священникам, особенно в малых приходах, где батюшка по сути предоставлен сам себе и лишь изредка оказывается под воспитующим оком правящего епископа. И размышления о пастырстве владыки Антония при внимательном чтении могут научить не только "как быть священником, но и какими священниками быть" [5], или, точнее, как учится тому, чтобы стать священником.
Без епископа нет Церкви: апостольская преемственность нерушима. Владыка всегда будет для меня образом настоящего любящего и жертвенного пастыря Христова стада, для которого соответствие норме пастырского служения — быть для всех правилом веры и образом кротости — является необходимостью и потребностью. И соблюдение нравственного закона он полагал необходимым условием и священнического служения, и окормления пасомых. И большое внимание надо уделить вопросу нравственности. "Одна из трагедий России в том, что все годы коммунистической диктатуры Церковь была ограничена в возможностях и в праве проповедовать веру. Но Церковь не была ограничена в праве призывать к строгой чистоте жизни и нравственности — и этого, к сожалению, Церковь не сделала. Скажем, баптисты в этом отношении чище нас, и это очень больно думать, знать и слышать. Баптисты не пьют, баптисты не курят, баптисты не бесчинствуют, а нашим православным людям и в голову не приходит, что есть такие простые вещи, которые всякий может исполнить как прекрасен мог бы быть человек, если бы он жил в уровень христианской духовно-нравственной жизни" [6]. Более того, эти вещи большинством наших соотечественников совсем не воспринимаются как простые и обязательные к исполнению. Особенно сейчас, в последнее пятнадцатилетие, когда на Россию обрушилось испытание свободой, которая большинством воспринята как безответственность и потворство плоти и страстям.
Как пишет иеромонах Нектарий, "Россия вступила в полосу свободы — той свободы, когда у каждого есть возможность сделать свой выбор. Свободы, которая была предоставлена народу после десятилетий рабства, — предоставлена Богом. Но многие так и не поняли ничего: ни того, для чего она, эта свобода, нужна, ни Кто ее предоставил, ни как ею надо воспользоваться" [7].
И произошло "резкое разделение людей, словно два потока реки расходятся каждый в свою сторону. Такое разделение происходит сейчас на наших глазах, невиданное, пожалуй, никогда. На одном полюсе — Церковь и ее святость, на другом — потеря каких бы то ни было представлений о морали, целомудрии и подобных тому понятиях, какой-то страшный, фантастический разврат" [8].
Но ведь свидетельствует Священное Писание: Не одним хлебом живет человек (Втор. 8:3; см. тж. Мф. 4:4), и осознание себя принадлежащими не только телесному миру, но и миру горнему, небесному, и отказ от всего лишнего, того, что существует во славу плоти, и довольство самым необходимым [9] — вот основной принцип аскезы, приближающей нас к Богу. Это и есть основная тема борьбы за заблудшие души, основная тема проповеди тем, кто еще не окончательно уснул, погряз в страстях и грехах, проповеди об элементарных и простых вещах, которые, оказывается, еще надо разъяснять и растолковывать.
Человек как осознающее себя существо начинается с табу. Табу — это не просто запрет, это — внутренний запрет, то, что я себе не могу позволить, чтобы не принизить в себе человеческого достоинства. Самое первое, самое принципиальное табу человеческого рода — это запрет ходить на четырех ногах. Недаром первым представителем рода homo [10] в современной биологии считается так называемый homo ereсtus, человек выпрямленный. И в дальнейшей истории становления человека чем больше табу, чем меньше безобразий может позволить себе человек, тем к большей высоте духа он устремляется.
Адаму было запрещено вкушать от древа познания добра и зла, чтобы постепенно поднимался он к высотам богообщения, но он не выдержал и пал. С этого момента и начинается возвращение, восхождение человека к Богу. Священное Писание неоднократно показывает те моменты, когда человек с Божией помощью встает перед Богом в подлинном человеческом достоинстве. В какой-то момент истории человек становится обладателем неслыханной ценности — ему даруются десять заповедей Божиих — табу высочайшего уровня, которое невозможно соблюсти, пока эти заповеди не будут приняты как лично необходимые. И я думаю, каждый из нас хорошо представляет себе, сколь далеки мы от настоящего выполнения каждой из них и всего Божиего Закона.
Христос приносит в мир Заповеди блаженства (Мф. 5:3-12), которые требуют от человека еще большего восхождения. Более того, Христос предупреждает нас о том, что за каждое праздное или ругательное слово мы дадим ответ перед Богом (Мф. 12:36; 5:22). И наши отцы и деды отнеслись к этому со всей серьезностью и выделили особо хульные и грязные слова как недопустимые к употреблению.
Они назвали их матерной бранью. Говорю об этом потому, что, по моему разумению — это боль нашей земли, которую наши деды называли уделом (то есть владением) Матери Божией, а теперь мы на Нее от мала до велика восстаем и еще удивляемся, что у нас крокодил не ловится и кокос не растет. Не это ли хульное неистовство является причиной катастрофического распада семьи? Не из-за этого ли в нашей стране такое количество беспризорных детей, а в детских домах выстраиваются очереди иностранцев, желающих усыновить хоть какого-нибудь, хоть самого больного ребеночка, так как у нас они не востребованы? Не следствием ли этого наша страна беспрецедентно лидирует по количеству абортов, вину за которые наравне с матерями всецело должны разделять и отцы? Разве это не война, причем не только с материнством, но и вообще со всем укладом нормальной жизни? Пока нравственный принцип не будет соблюдаться самим народом, страна ничего путного миру не даст. А внедрением этого нравственного принципа как абсолютного табу у нас сейчас просто некому заняться, кроме священства, так как "люди культуры" в основном перешли на сторону врага.
И еще одно необходимое условие пастырского служения — это полная и безграничная солидарность исповедника с пасомым. Безусловно, у каждого священника среди его прихожан есть его присные, горячо любимые и преданные чада, от прихода которых и душа радуется, и сердце согревается, с которыми установлено полное взаимопонимание, и всегда знаешь, что, что бы ты им не сказал, они всегда всё воспримут адекватно. Но есть и такие, при появлении которых подкатывает некоторая оторопь, ибо, по-видимому, не чувствуешь их боль как свою и не находишь, что им ответить. А есть и такие, в искренность которых попросту не веришь и ощущаешь свою отчужденность, не воспринимаешь их своими близкими. Конечно, по большей части это их "заслуга", это они стараются не подпускать к себе священника совсем уж близко, выдерживать дистанцию, а то и достаточно агрессивно отстаивают свое "право" на грех. Но многие ли из нас смогут подойти к проблеме отчужденности так же, как владыка Антоний? "Помню, когда я был молодым священником, у меня в приходе был человек, от которого я приходил в ужас и отвращение, и внутреннее содрогание. И однако мне было ясно, что если я не могу сказать, что даю через себя, в себе место молитве этого человека, если я не могу сказать перед Богом: "Он и я — одно", то я не имею права служить литургию за него. Помню, я приходил в церковь за два, за три часа перед службой, стоял перед царскими вратами и бился, и бился до момента, когда мог, наконец, сказать: "Да, Господи, пусть через меня пройдет молитва этого человека; я его признаю как плоть от плоти моей и кровь от крови моей, хотя переживаю его как проказу". И так в течение больше десяти лет пришлось бороться. И так борются бесчисленные люди. Конечно, не все так плохи, у других людей больше горения, больше духа, больше силы, пусть так; но рано или поздно каждому, может, придется поставить вопрос: могу ли я сказать об этом человеке: "Он плоть от плоти моей, он кровь от крови моей, и мы перед Тобой, Господи, как одно; или вместе нас спаси, или вместе отвергни!"" [1]. Думаю, что слова о борении бесчисленных людей, отнесенные к священникам, и, тем более об имеющих большее горение, связаны с исключительной верой владыки Антония в человека. Скорее мы попросту отмахиваемся от подобных проблем или вообще не замечаем их. Скорее наше кредо может быть сформулировано следующим образом: Ну, я тут, Господи, поработал, попытался кое-что сделать, ну не получилось и не получилось, — что же тут поделаешь? Меня Ты, конечно, спаси, ну а с этим делай, что хошь. Я хорошо запомнил одного рыжего семинариста, от общения с которым ограждал многих своих пасомых и в глаза которому сказал, что ему не верю. Он на это тут же мне ответил, что не воспринимает меня как священника, и правда в его словах есть — у меня не получается быть солидарным с ним, скорее он мне чужд. А он — вряд ли волк, только я не воспринимаю его как овцу.
Идти одному трудно, почти невозможно. Даже ко Христу. Всегда ощущаешь свою недостаточность, свое несоответствие масштабу того пути, который выбрал. Легче идти за кем-то, зная, что ему-то хоть что-то удалось. Именно здесь, на земле. Именно в наше время. Значит, это принципиально возможно. Опыт канонизированных святых и житийной литературы, безусловно, бесценен, но соприкосновение с ними начинается с икон, мощей или с повествовательной формы. Когда же ты знаешь, что есть твой современник, у которого ты брал благословение, чьи проповеди ты слушал или хотя бы просматривал видеозаписи или слушал аудиобеседы, то появляется надежда, что не все потеряно даже для тебя. Именно здесь владыка Антоний проторил ту дорогу, по которой уже можно двигаться по его следу. И этот след зрим и ощутим. И в этом смысле Владыка для меня является путеводителем ко Христу. Главным условием возможности этого пути Владыка полагал молитву, которую он рассматривал как очное предстояние Живому Богу, живым святым. "На этом пути есть несколько вещей, которые священник должен делать. Первое — молиться; предстоять перед Богом за паству, за народ. Но предстоять за народ не значит чувствовать себя отдельным, привилегированным человеком, который имеет доступ в алтарь и возносит молитвы. Предстоять перед Богом за народ значит чувствовать себя настолько единым с этим народом, что каждый крик этого народа, каждый стон, каждая мольба, каждый возглас покаяния, каждая радость проходит через него, как вода течет по желобу. А это порой бывает страшно Если человек умеет стоять перед Богом в сокрушении сердца, в посильной любви, то будь он праведник или грешник, он может послужить во спасение другим людям" [2].
О необходимости молитвы как условия жизни священника говорят все опытные исповедники и духовники. Об этом глубоко и проникновенно предупреждал меня отец Владимир Жаворонков, когда допускал к священнической хиротонии: Никогда не оставляй молитвенного правила! Как бы ты ни устал! — И его наставление почитаю одним из драгоценных в моей жизни. Здесь важно даже не то, что было сказано, а как это было сказано. Это зримым образом с раннего детства отпечатлелось в памяти: когда вечерами, отправляясь в кровать, я шел к отцу пожелать ему "Спокойной ночи!" и взять благословение, то заставал его неизменно стоявшим перед иконами с молитвенником. Это тот путь, который большинство из нас только начинает нащупывать. Ведь мне значительно легче вынуть частичку на проскомидии за просивших у меня помолиться за них, с твердым упованием, что Господь Сам ведает их беды и нужды, чем напрячь всю свою память и припомнить самому боль этих людей. Научиться же молитвенному пути невозможно, не научившись внимать Богу и ближнему. "Одна из вещей, на которых я настаиваю всегда: молодой священник в простой обстановке или более опытный священник в порядке духовного руководства в первую очередь должен научиться молчать, — молчать глубоко и прислушиваться к тому, что человек на самом деле говорит, и к тому, что Дух Святой в нем совершает" [3]. То есть, молитвенное общение в этом смысле возможно не только между Богом и человеком, не только между человеком и святыми, но и между людьми. Причем не только с живыми собратьями, но и с усопшими.
В истории, рассказанной Владыкой, о человеке, случайно застрелившем свою невесту, постоянно в этом каявшемся и не находившем покоя, есть очень много для постижения тайны такой молитвы. Обращаясь к этому человеку, Владыка говорит: ""Слушайте, вы убили Машу и стали просить прощения у Христа, Которого не убивали, у священника, которого не убивали; вы делали добро тем людям, которые ничего общего с Машей не имеют. А вы когда-нибудь думали просить прощения у Маши лично?". — Он удивился: "А как это сделать? Маша же умерла". Я ответил: "Либо она умерла окончательно, бесповоротно, если вы не верите в вечную жизнь; тогда не о чем волноваться, дело конченное. Либо вы верите в вечную жизнь, и тогда она жива, она с Богом, она сейчас просветленная Божественной любовью, и она — единственный человек, который может вас простить. Потому что и Бог не может простить вас без ее прощения Если Маша вас не простит, то что может Христос сделать? Потому что когда вы встретитесь лицом к лицу в вечности, все равно между вами будет эта же ужасная трагедия". — "Что же делать?". Я говорю: "Вот когда я уйду, прочтите вечерние молитвы, а потом сядьте и поговорите с Машей. Все ей расскажите, о том, что случилось…" Он так и поступил. Я его встретил через несколько дней и спросил: "Ну что?". И он ответил: "Я нашел мир. Я Маше все рассказал, я говорил с ней долго, излил всю душу и потом замолчал. И вдруг на меня сошел такой мир, какого я никогда в жизни не переживал. Теперь я знаю, что прощен и что когда я встречу Машу в вечности, мы встретимся с той же любовью, с которой мы расстались"" [4].
Он сам шел за кем-то, кого знал лично, кто был для него путеводителем. В лихолетье еще младенцем вынесенный на чужбину, он явился семенем той веры, которая хранила наших предков, и донес ее до нас, не отвернувшись, как многие его современники, лишенные отечества, от нашей несчастной Родины, и остался верен до конца как ей, так и Русской Православной Церкви, оказавшись таким образом одним из самых верных хранителей традиции. И ко всему прочему семя этой веры принесло плод на, казалось бы, чуждой британской почве, тем самым утверждая и нас в верности выбранного пути и открывая Владыку как продолжателя апостольского служения в наши дни. Это апостольское служение как дар и обязанность становятся условием бытия для каждого православного христианина, ибо, по мысли Владыки, независимо от того, несет ли он священный сан или нет, всякий христианин послан в мир быть проповедником Христа, свидетелем вечной жизни, путеводителем других в Царство Небесное. "Поэтому то, что я имею сказать, относится, разумеется, в первую очередь к священнослужению, но относится также к царскому священству всех верующих" [5]. И если в неправославной Британии удалось Владыке найти отзывчивые к православной традиции сердца, то наша прямая обязанность не терять веру в наших соотечественников, отбившихся от Христова стада, и с надеждой и любовью без устали возвещать им забытую ими радость церковную, потому что "чужих" нет [6] или не должно быть для нас: по слову Христову, есть у Меня другие овцы, которые не сего двора, и тех надлежит Мне привести (Ин. 10:16). Сложность заключается в том, что мы, увы, говорим совсем не на языке Владыки. Сочетание простоты и глубины без использования заковыристых слов и корявых выражений составляют особую обаятельность и притягательность его по-настоящему русской речи, до которой нам никогда не удастся дорасти.
Безусловно, существует Евангелие и святоотеческая традиция его прочтения, являющиеся основой нашего пути. Дорогу к этой традиции помогает отыскать слово Владыки. Бесспорно, мысль изреченная есть ложь, но если эта мысль пропущена через сердце, через душу и вкладывается в другое раскрытое сердце, с жадностью готовое ее воспринять, то такая мысль уже не просто изреченная, — она прочувствованная, и она оказывается способной передать самое сокровенное, не исказив истины. Такой силой мысли обладали пророки, ибо пророк — это человек, не имеющий слова лжи. Такой силой мысли обладает слово Сурожского архипастыря, ибо он не просто призывает, но и сам "на новом языке говорит вечные истины" [7]. И в этом смысле Владыка — явление пророческое в наши дни — несть лести в нем (Ин. 1:47).
Уровень требований, которые предъявляет владыка Антоний к пастырскому служению каждого из нас, обязывает с оторопью всмотреться в свою поступь: не являемся ли мы сами заблудшими пастырями блуждающего стада Христова, слепыми вождями слепых (см. Мф. 15:14), ибо уж больно чувствуется несоответствие этим критериям. Надежда только на одно, что научимся бережному отношению к тому дару, который вручил нам Христос и возгласом Аксиос! подтвердила Церковь. Что станем мы той тонкой хирургической перчаткой, которая благодаря своей хрупкости не мешает хирургу творить земные чудеса своей рукой. Ибо "мы должны быть настолько гибки, настолько тонки, чтобы мудрая рука Божия могла руководить каждым движением" [8].
"Альфа и Омега", № 42
______________________________________________________________________________________________________________________________
О Вознесении Господнем и Пятидесятнице

Мы находимся сейчас между праздником Вознесения Господня и праздником Святой Троицы; и мне хочется сказать нечто, относящееся и к тому, и к другому.
Пророк Исаия в 53-й главе своего пророчества говорит: Он — Христос, тогда грядущий, — был изъязвлен за грехи наши, взял на Себя, на Свои плечи немощи наши и язвами Его, ранами Его мы исцелились... И когда мы думаем о Христе воскресшем, являющемся Своим ученикам, дающем им осязать Свои руки, призывающем Фому Апостола испытать реальность и глубину ран, которыми изъязвлены Его руки, ноги и бок, мы упускаем нечто из вида.
Мы забываем, что вознесшийся Христос вознесся с изъязвленной, раненной нашим грехом плотью Своей и что каким-то непостижимым образом не только воскресший, но и вознесшийся Христос, вступивший в славу Божию, сидящий одесную Бога и Отца, несет на Своей человеческой плоти раны, которые Ему нанесены человеческим грехом. Он все еще несет на Своих плечах человеческую немощь, и Воскресение Христово и страшная Страстная седмица сейчас как бы включены в тайну Триединого Бога, Троицы Святой, Непостижимой, Великой. Вся скорбь земли, вся боль, весь ужас легли на Христа, но Он не сбросил их ни Воскресением, ни Вознесением Своим во славе. Христос остается Агнцем Божиим, закланным до сотворения мира за спасение мира...
И когда в день Святой Пятидесятницы — тот день, который мы празднуем как день Троицы Святой — Он посылает Своего Духа на учеников, на Апостолов, на Церковь, в мир весь, Он посылает Его нам как бы двояко. С одной стороны, мы — Тело Христово, живое, трепетное: измученное и изъязвленное за тысячелетия Тело Христово, по слову Павла, носящее на себе раны Спасителя, восполняющее в себе то, чего недоставало земной скорби и телесному страданию Христа; из столетия в столетие Церковь призвана быть Телом Христовым, ломимым во спасение человечества. И мы, как Тело это, как бы ни были недостойны этого, потому только, что мы — Христовы, потому что мы — Церковь, мы приобщены этому дару Святого Духа.
Но Дух Святой сходит на нас не только потому, что мы уже, непостижимым образом, соединены со Христом, а и потому, что мы немощны, мы бессильны, мы греховны, и только сила Божия, совершающаяся в немощи человеческой, может нас спасти. Получаем мы Духа Святого не только как Тело Христово, но порознь и вместе как грешное общество и как грешники, отчаянно нуждающиеся в силе Божией для спасения нашего...
И поэтому к празднику, который грядет на нас в будущее Воскресение, мы должны готовиться особенным образом: мы должны прийти в немощи нашей, но со всей открытостью, со всей тоской по Боге, со всем голодом и со всей жаждой нашей о том, чтобы пришел Господь, чтобы ожила душа наша, чтобы изменилась жизнь наша...
Проведем же эту неделю вдумчиво: проведем эту неделю в ожидании и в молитве, чтобы, когда мы вместе будем петь Духу Святому призывную молитву: "Приди и вселися в ны!" — это была бы не очередная молитва, а завершение всей нашей тоски по Богу, всей любви нашей к Богу, и чтобы немощь наша открылась Ему, как душа может открыться любви, радости.
И тогда, как бы ни были мы греховны и немощны, мы сможем воспринять вновь и по-новому большую меру благодати, которая нас делает более близкими и более своими Богу, Тому Богу, Который вошел во славу в плоти, изъязвленной грехом нашим, неисцелевшей, потому что грех наш еще пребывает...
Как дивен наш Бог! С какой благодарностью мы можем о Нем думать! Мы, полуверы, мы, живущие так плохо, Им любимы. Он в нас верит, на все надеется и все силой Своей нам может дать, если только мы дадим Ему право, власть над нами, простор действовать свободно. Будем же готовиться благоговейно к приходу Духа Святого на нас Аминь.
Недели по Пятидесятнице
День Всех Святых
Сегодня праздник всех святых. Сегодня каждый из нас поминает и своего святого и святых всех близких и родных, явленных святых и тех, кто не был явлен миру, кто покоится в тайне бытия. Каждый из нас при Крещении получает имя святого; этот святой делается молитвенником нашим, хранителем нашей жизни, защитником нашим против зла. Каждый из нас при Крещении делается как бы храмом именно в том смысле, как храм земной: земной храм делается местом вселения Живого Бога, и мы при Крещении делаемся частицей тела Христова, зданием крепким, очищенным, обновленным. И благодатью Троичной мы делаемся храмом Святого Духа: опять-таки при Крещении мы запечатлеваемся семью печатями, делаемся местом вселения Святого Духа. Но вместе с этим, как и всякий земной храм, мы получаем имя одного из людей, кто сумел быть тем, чем мы призваны быть: подлинными и истинными христианами, сумел сохранить цельность во Христе и богатство вселения Духа.
Вот почему так важно нам вспоминать того святого, во имя которого мы названы. Должны бы мы знать его жизнь, должны бы прибегать к нему в скорби и в радости, должны бы вдумываться в эту человеческую личность, с которой мы заботой родителей, заботой Церкви каким-то образом связаны. Сегодня мы все именинники, сегодня праздник всего Неба и всей земли: все Христовы дети вместе ликуют о том, что вместе со Христом они — одно тело, один дух, одна жизнь. Одни свой путь совершили, победили, увенчаны; другие — мы, на земле — продолжаем свой путь под их сенью, под заступничеством их молитв. Проживем же так, чтобы, когда мы станем перед лицом святых, во имя которых мы названы, перед лицом Живого Бога, Который овладел и телом и душой и всей судьбой нашей, нам не было стыдно, чтобы была радость у Господа и у тех, кому мы поручены, и у нас, что мы не посрамили ни святых наших заступников, ни Господа, Который нам доверил Свое имя и нам позволил быть здесь, на земле, образом Его присутствия. Аминь.
______________________________________________________________________________________________________________________________
Воскресенье. Празднование всех Святых

Матерь Божия и все святые, память которых мы сегодня празднуем, те, которые известны нам, потому что Бог открыл их нам и потому что они были поняты и узнаны или своими современниками, или, иногда, годы или столетия спустя, — все святые являются ответом земли на любовь Божию. И это не только их личный ответ за самих себя, но и от лица всей твари, и от нашего лица также: потому что каждый из нас имеет поистине честь называться одним из их имен, нашим христианским именем, именем одного из этих святых. И эти святые, чьи имена перешли на нас, стоят перед Богом и молятся, чтобы не обесчестилось их имя в очах Божиих.
Святые Божии содержат и охватывают все творения в своей любви, в своем предстательстве, в своей молитве, в своем реальном, неотступном присутствии. Как дивно, что мы принадлежим к этой неисчислимой семье мужчин и женщин, детей, которые поняли, что замыслил Господь, когда Он пришел, жил, и учил, и умер за нас! Они откликнулись всем своим сердцем, они открылись всем своим умом, они поняли Его замысел и приняли Его весть со всей решимостью преодолеть в самих себе все, что было причиной Распятия; потому что если бы и один человек на земле отбился, отпал от Бога, Христос пришел бы спасти его ценой собственной жизни. Это Его собственное свидетельство; один подвижник ранних веков молился, чтобы Бог покарал грешников; и Христос явился ему и сказал: Никогда так не молись! Если бы и один человек на земле согрешил, Я пришел бы умереть за него...
Святые это люди, которые ответили любовью на любовь, люди, которые поняли, что если кто-то умирает за них, то единственный ответ благодарности — это стать такими, чтобы смерть его не была напрасной. Взять на себя свой крест означает именно это: отвернуться от всего, что убивает и распинает Христа, от всего, что окружало — и окружает! — Христа и ненавистью и непониманием. И нам это сделать легче, чем тем, которые жили в Его время. В те дни они могли в Нем ошибиться; но в наши дни, две тысячи лет спустя, когда мы читаем Евангелие и встает в этом рассказе вся мера роста Христова и Его личность, когда у нас есть миллионы свидетелей, которые говорят нам, что Он подлинно отдал Свою жизнь за нас и что единственное, чем мы можем отозваться, это отдать жизнь друг за друга ради Него, — как можно нам не отозваться!
Поэтому в сегодняшний день примем новое решение: слушать, как они слушали всем сердцем, всем умом, всей волей, всем существом, чтобы видеть, что случается, чтобы слышать, что Он говорит, — и ответить благодарностью и решимостью. И тогда, если мы принесем Богу это малое — нашу благодарность и нашу добрую волю, — сила, чтобы и нам тоже вырасти в меру роста, которую задумал, возмечтал для нас Бог, — сила будет от Бога. Как Он сказал: Сила Моя в немощи совершается, Моей благодати тебе достаточно... И Павел, который знал это, прибавляет в другом месте: Все возможно нам силой Божией, укрепляющей нас... Сомневаться не в чем: мы всё можем, если только дадим Богу спасти нас, понести нас от земли на Небо.
Давайте же начнем заново, так, чтобы святые, чьи имена мы носим, радовались о нас, чтобы Матерь Божия, Которая отдала Своего Сына на смерть, дабы мы могли отозваться, могли понять, могли спастись, радовалась о нас, и чтобы Христос видел, что не напрасно Он жил, учил и умирал. Будем Его славой, будем светом; это может быть малый огонек, как малая свеча, это может быть свет блистающий, подобно великим святым, — но будем светом, просвещающим мир и делающим его менее темным! Будем радостью так, чтобы и другие могли научиться радоваться о Господе! Аминь!
______________________________________________________________________________________________________________________________
День Всех Святых земли Российской и всех православных славян.

В бесконечном богатстве личности Всечеловека Христа каждый народ выделил черты святости, которые ближе его сердцу, которые более понятны, которые для него более осуществимы. Сегодня из всего дивного многообразия святости, всего богатства земных и небесных человеческих возможностей мы празднуем память всех святых, в земли Российской просиявших: людей, которые нам по крови близки, жизнь которых переплелась с самыми решающими событиями нашей истории, людей, которые являются славой нашей земли, богатым, прекрасным плодом сеяния Христова, как о них говорится в праздничном тропаре.
В этом сонме русских святых, мне кажется, можно выделить три черты как характерные свойства русской святости: не в том смысле, что они отсутствовали у других народов, а в том смысле, что эти именно свойства были восприняты и возлюблены в нашей родной земле.
Первая — бесконечное терпение Господне. Святой Апостол Петр говорит, что Бог не медлит Своим судом, а терпит; Он ждет, потому что Он любит, а любовь всему верит, на все надеется, всего ожидает и никогда не перестает. И вот это свойство Христовой терпеливой, бесконечно ожидающей любви, которое так дорого Ему обходится, — потому что терпение означает готовность продолжать выносить, пока не осуществлена воля Божия, ужас и безобразие и страшные картины земли, — это терпение Господне находит свое выражение и в наших святых: не только изумительной выносливостью и выдержкой в подвиге, но и такой открытостью сердца, которое никогда не отчаивается о судьбе грешника, такой открытостью сердца, которое каждого принимает, которое готово последствия этой терпеливой любви нести на себе не только подвигом, но и страданием, и гонением, не отворачиваясь от гонителя, не отрекаясь от него, не выбрасывая из своей любви, но с готовностью, как говорит Апостол Павел, погибнуть даже в вечности, только бы спаслись те, которым нужно спасение.
Другое свойство, которое поразило в Христе русский народ, это величие Христовой униженности. Все языческие народы искали в своих богах образ того, чем мечтали сами быть — лично, каждый человек, и вместе, весь данный народ: они выделяли славу, выделяли власть, могущество, доброту, справедливость. И даже те боги древности, которые погибали ради народа, погибали героической смертью и восставали немедленно в славе.
Но явление Божие во Христе — иное; выдумать Его было нельзя, невозможно, ибо таким никто Бога не мог бы себе представить: Бога, Который делается униженным, побежденным; Бога, Которого народ окружает насмешкой и презрением, прибив ко кресту, издеваясь над Ним... Таким Бог мог явить Себя Сам, но выдумать Его таким человек не только не мог, но и не захотел бы, особенно если помнить слова этого Бога о том, что Он дает пример, чтобы мы были таковыми, каков Он был.
И вот этот образ униженного Христа, этот образ Бога пораженного, Бога побежденного, Бога, Который так велик, что Он может вынести и последнее надругание, оставаясь во всей славе и величии Своего смирения, русский народ возлюбил, и теперь любит, и теперь осуществляет.
И третья черта, которую мне хочется отметить, которая мне кажется общей всем русским святым, это то, что на протяжении всей русской истории святость совпадает с явлением и проявлением любви.
Типы святости чередовались на нашей земле: были отшельники и были монахи, живущие в городах; были князья и были епископы; были миряне и подвижники всякого рода — не забывая и юродивых. Но все они появлялись не случайно, а в тот момент русской истории, когда в том или другом образе подвига можно было яснее явить любовь свою к Богу и любовь свою к людям. И это — одна из радостей нашей трагической и часто темной и страшной истории: что во все ее эпохи — были ли они светлые или мрачные — красной нитью, золотым узором бежала эта струя Божественной любви, и что где приумножался грех, там переизбыточествовала благодать, и где возрастала человеческая жестокость, там проявлялось новое свидетельство Божией любви, загоревшейся в человеческих сердцах, свидетельство жалости Божией, жалости человеческой.
Наши святые — нам родные и близкие; но если мы задумаемся над собою, то можем ли мы сказать, что эти черты являются вожделением, мечтой наших душ, жаждущих вечной жизни? Не ищем ли мы обеспеченности — а не уязвимости, силы — а не пораженности, славы — а не унижения? Является ли наша жизнь во всех или, хотя бы, в основных ее проявлениях любовью, воплощенной в человеке? Находим ли мы в себе это бесконечное, ничем несокрушимое терпение, эту смиренную любовь к ближнему, эту отдачу себя, эту способность никого не отвергать, а, по слову Христову, благословлять всякого, любовью сиять на доброго и на злого, проявлять ту любовь, о которой Апостол Павел нам говорит?.
А если не находим, то мы — вне потока русской святости, вне пути Христова в русской душе и в русской истории. Тогда мы осколок, отбросок. Как это страшно и жалко подумать! И если мы хотим, чтобы зазвенели все струны наших душ человеческих, чтобы зажило в нас и запело все, что может жить и петь песнь Господню, хотя бы и на земле чужой, то мы должны приобщиться именно этим свойствам русской святости, русской святой души, и тогда мы будем едины с теми подвижниками, которые ныне продолжают свой путь спасения земли Русской — кровью и не угасающей любовью. Аминь.

______________________________________________________________________________________________________________________________

"Не заботьтесь..."

(Мф. 6:22-33)
При чтении слов Спасителя о том, что можно было бы жить так просто, так беззаботно, если бы душой не печься о пище и питье, а телом — о том, как одеться, два различных чувства борются в нас.
С одной стороны, кажется, что да: как бы это было просто, и почему бы так не жить? Почему не сбросить с себя ответственность, почему не сбросить с себя озабоченность, которая нас постоянно мучит?. А с другой стороны, другое чувство: Да это же невозможно!. И вот перед нами встает вопрос: неужели сказанное Христом невозможно? Разве то, что Он нам заповедует, не является путем жизни?.
Как разрешить эту раздвоенность нашей души? Мне кажется, обратив внимание на те строгие условия, которые перед нами ставит эта свобода. Если мы хотим так жить, как Христос нам говорит: заботиться о Царстве Божием и о правде его, в надежде, что все прочее приложится, то нам надо совершенно изменить все свое отношение к жизни и перестать жить так, как мы живем.
Правда Царства Божия заключается в том, чтобы любить Бога всем сердцем своим, всей мыслью, всеми силами, и ближнего своего, как самого себя. Эта правда требует от нас, чтобы в нашей жизни не оставалось ничего, что нельзя было бы назвать любовью к Богу и любовью к ближнему. Это значит, что вся наша мысль, все наши силы, все сердце должны нами быть отданы не себе самим, а другому: Богу и ближнему. Это значит, что все, что у меня есть, все, чем я себя утешаю и радую, — принадлежит Богу и моему ближнему; это значит, что все, чем я пользуюсь сверх необходимости, я отнимаю у Бога и у моего ближнего...
Если так думать о том, как мы живем, то кто устоит перед судом Божьего Царства, Царства жертвенной, крестной, радостной, спасительной любви? Все, что у меня есть, принадлежит не мне, все, чем я пользуюсь сверх нужды, — я у кого-то отнял и украл, все, что я не отдаю свободной волей, любовью своей, я изымаю, отрываю от чуда Божьего Царства любви... Если так настроиться, то легко было бы жить верой в Бога и милосердием ближнего; потому что это значило бы жить в духовной нищете и в телесной нестяжательности, нам еще даже непостижимой.
Вот что стоит за "легкими" словами Христа "Забудьте все — о вас позаботится Отец"... За этим стоит: Заботьтесь только о том, что является Божией заботой, крестной заботой Живого Бога нашего, распятого на Голгофе, и тогда вы войдете в то Царство, где ничего вам не нужно и где все вам даст Господь. Аминь.
______________________________________________________________________________________________________________________________
О сострадании

Евангельское чтение об исцелении бесноватых — (Мф. 8:28, - 9:1)
Много раз мы читаем в Евангелии о том, как Господь сотворил чудо: исцелением ли души преобразив чью-то жизнь или исцелив, сделав целым тело и разум человека. И когда мы задаем себе вопрос: что побуждало Его на это, откуда Он черпал бесконечное терпение и силу на такие дела? — Евангелие отвечает нам всегда одним и тем же словом: сострадание.
Сострадание — не жалость: это способность сострадать, понести страдание вместе с другим человеком, разделить чью-то муку, разделить чью-то боль. Разумеется, мы не можем поставить себя на место другого человека и в полную меру пережить его или ее страдание. Но мы можем дать этой чужой боли пронзить наше сердце, чтобы страдание, которое происходит у нас на глазах, потрясло нас до самых глубин. Но для этого у нас должно быть открытое сердце, сердце, готовое быть уязвленным, раненным; мы должны сами быть готовы на страдание.
Поэтому нам с таким трудом дается пережить подлинное сострадание: сострадание не по выбору, когда мы отзываемся на боль одних, а других отвергаем; не такое сострадание, которое обращено только на тех, кого мы любим естественной любовью, а такое, которое способно охватить, обнять и тех, кто ненавидит нас, кто нам чужд совершенно и во всем.
Христос мог каждому, кто приходил к Нему, сказать: Ты весь во грехе, ты зол; ты не поступаешь по-Божьи и поэтому у Меня нет ничего общего с тобой. Я безраздельно с Богом, во Мне нет греха — какая может быть связь между тобой и Мной?. А связь Его с нами — именно эта милосердная, сострадательная любовь, ради которой Христос взял ответственность за человеческий грех и его последствия, как за Свои собственные; поистине Он принял на Себя все последствия человеческого греха — душевную муку, физическое страдание, ужас непонимания, отверженности, предательства, даже до предельного, последнего ужаса смерти от потери Бога: "Боже Мой, Боже Мой, зачем Ты Меня оставил?"
Мы неспособны на такое величие, но когда мы оказываемся перед лицом чужого страдания, готовы ли мы хотя бы принять на себя ту боль, которую оно может нам причинить, если мы только согласимся сострадать? Мы так часто замыкаемся перед лицом боли и муки даже самых близких, самых родных. Мы защищаемся внутренне — только бы не отозвалось сердце! — потому что не хотим, чтобы через сострадание чужая боль, беда, мука потрясли нас до изнеможения.
Но в то же время нет другого пути, если мы хотим строить человеческие взаимоотношения, которые были бы достойны нас самих и достойны Бога. Люди, окружавшие Христа, были не просто грешниками: они также были проблемой для всех окружающих, нарушая их душевное равновесие и мир. И с такой легкостью мы стараемся отстранить, исключить, отделаться от людей, которые вторгаются либо в наш материальный комфорт, либо в наш мир душевный — как бы мало у нас его ни было.
Христос так не поступал: Он принимал. И тогда страдание каждого становилось Его страданием, душевная мука каждого становилась Его личной мукой. И, приняв чужое страдание в самые Свои глубины, Он из этих глубин мог произнести державные слова, такие слова, которые исцеляли, которые преображали жизнь человека.
Задумаемся над сегодняшним евангельским рассказом об исцелении бесноватых и над столькими евангельскими рассказами об этом Христовом сострадании, об этой распятой, жертвенной любви Христовой, и поставим перед собой вопрос: Христовы ли мы, относимся ли мы к миру по-Христовому, поступаем ли мы по-Христовому? Или хотя бы стремимся ли мы к этому искренно: если не всем сердцем, то хотя бы всей решимостью? И если нет, то поставим себе другой вопрос: как можем мы стоять перед Богом и перед людьми, лживо называя себя Христовыми учениками?
В каждом из нас есть свет; в каждом из нас есть сострадание, чуткость; каждый из нас способен отозваться на страдание близких и любимых. Откроем же глубже наши сердца тем, кого мы любим, и тогда мы сумеем, станем способными открыть наши сердца и тем, кто иначе был нам чужд, и обнаружим, что через сострадание они стали любимыми, близкими, родными нам в Боге. Аминь!
______________________________________________________________________________________________________________________________
Притча о винограднике и виноградарях

(Мф. 21:33-42)
В течение всего Великого Поста и недель, которые следуют за Пасхой и за Пятидесятницей, мы читаем евангельские отрывки о том, как Господь проявил Свою милость, и Свою любовь, и Свою спасающую силу в человеческом роде; читаем о древнем и читаем о евангельском.
И вот сегодня, как бы прерывая этот ряд торжественных, радостных чтений, встает перед нами очень страшное евангельское чтение: рассказ о виноградарях, которые оказались предателями.
Эта притча отображает нам всю историю человеческого рода; но в контексте всего, что было раньше прочитано, она нам еще говорит о той страшной, в самом сильном смысле этого слова, страшной неблагодарности, которую не только человечество, но все мы проявляем по отношению к Богу: перед лицом всей Его любви, перед лицом всех Его чудес, всего того, что Он совершил, мы остаемся бесчувственны и себялюбивы, думаем о себе, не думаем о ближнем, еще меньше думаем о Боге: неблагодарность, сосредоточенность на себе, на том, что каждому из нас хочется, и любо, и кажется нужным.
Сегодняшнее евангельское чтение говорит нам, что создал Господь целый мир — прекрасный, дивный, оградил его Своей крепостью и Своим провидением, все приготовил в нем, чтобы он был местом Царства Божия, то есть Царства взаимной любви, Царства радости. И мы знаем, что мы, люди, сделали из этого мира: место, где страшно жить, где льется кровь, где совершаются бесчеловечные, жестокие поступки — и не только в широком, мировом масштабе, но в масштабе семьи, в масштабе прихода, в масштабе круга близких друзей.
И Господь из поколения в поколение посылал Своих вестников: патриархов, пророков, Ангелов, посылал Апостолов и проповедников, Предтечу, Сам пришел напомнить нам, что мир создан для любви. И так же, как в притче, виноградари взяли, вывели из виноградника и убили сына, так и человечество отнеслось к воплощенному Сыну Божию. И когда я говорю "человечество", я говорю не о других, а о нас самих, потому что нам жизнь вручена, чтобы из нее сделать торжество любви, братства, гармонии, веры, радости, и мы этого не делаем, потому что думаем только о себе самих... В ответ на все, что сделал для нас Бог: сотворил нас, открыл Себя нам, излил на нас всю Свою любовь, отдал нам Сына Своего на жизнь и на смерть — мы не отзываемся почти ничем, кроме как мгновенным "Спасибо!" — и таким же мгновенным забвением.
Вот о чем нам говорит сегодняшнее Евангелие: оглянитесь на все, что вы слышали в течение всего Поста, что вы видели в ночь Воскресения Христова, что было сказано вам в последующие недели всеми святыми, святыми земли Русской, святыми земли сей, Евангелием о любви и о человечности! Взгляните на все это и поставьте перед собой вопрос: Не виноградарь ли я, не тот ли я, который каждый раз, когда Христос вступает в жизнь, каждый раз Его отстраняю: Отойди, уйди с моего пути, выйди из моей жизни — я хочу быть богом, хозяином, я хочу править всем...
Так говорит каждый из нас: не так дерзко, не так богохульно, но поступками, но словом гнилым... Нам надо опомниться; я много раз говорил, что мы спасены, потому что Богом любимы — но не только любовью Божией, а и нашим ответом на эту любовь! Если мы хотим только пожать плоды Креста, распятия страстных дней, и ничего Богу не отдать и ничего не отдать ближнему, за которого Бог умер, кроме мгновенного воспоминания, то мы чужды тому, что Господь для нас совершил...
Станем же перед судом сегодняшнего Евангелия, предупреждения, напоминания и поставим себе вопрос: Где моя благодарность? Воплощаю ли я ее, не только в слова, которые тоже так редки, но в поступки?. Произнесем над собою суд и начнем новую жизнь. А благодарность Богу заключается в том, чтобы быть Ему радостью и ближнему нашему укреплением, спасением и радостью... Начнем сегодня приносить плоды того, что мы сегодня от Бога, Христом, услышали. Аминь.
______________________________________________________________________________________________________________________________

Притча о званых на брачный пир

(Мф. 22:1-14) — 1972 г.
Вдумаемся несколько минут в притчу, которую мы слышали сегодня. Некий человек пригласил самых своих, видимо, близких людей на пир, то есть разделить с ним его радость, вместе с ним побыть в радости его. И эти приглашенные один за другим отказались. У каждого была своя причина: один купил клочок земли, крепко осел на этой земле, овладел ею, стал хозяином, и не было у него времени и охоты разделить чужую радость — у него была своя. Другой человек купил пять пар волов, ему надо было работать, у него была задача в жизни, ему некогда было погружаться в радость другого человека, быть бездельным в чужой радости, когда у него было дело земное, свое творчество. Третий женился; он нашел свою радость, и потому не до чужой радости ему было. Все отвернулись от своего друга потому, что они нашли нечто, занимавшее их больше дружбы, больше любви, больше верности.
Не такова ли наша судьба? Зовет нас Господь разделить с Ним жизнь, Его жизнь, разделить с Ним вечную, небесную жизнь и, значит, и вечную радость. И мы говорим: Да, Господи, придем, но придем тогда, когда нечего нам будет делать на земле, а пока есть клок земли, к которому можно прилипнуть сердцем, пока есть дело, которым можно увлечься и опьянеть, пока есть своя радость, пусть маленькая, но своя, — до Твоей, Господи, радости дела нет. Придет время, когда отойдут от нас эти радости, может быть, тогда вспомним о том, что Ты нас приглашал к Себе; может быть, когда своего не будет, поживимся чужим, Твоим...
Разве не так мы живем? Каждый к чему-то сердцем прилип, каждый чем-то увлекся до опьянения, каждый ищет свой радости — а жизнь течет, и Господь пришел на эту землю и открыл нам Свою радость. Он пришел на эту землю и всю ее так полюбил, что если мы с Ним были бы, она вся была бы наша. Но не собственнически, не так, как хозяин переживает обладание землей, а как художник видит красоту и, свободный от обладания, ликует об этой красоте.
Господь вошел в жизнь, и творит дело, и зовет нас стать участниками этого дела, дела преображения жизни, преображения мира, превращения земли в Царство Небесное; но это требует большого сердца и широко раскрытой любви; это требует, чтобы не только свое, но и чужое дело считать своим, чтобы так открылась наша душа, что дело Божие стало бы нашим делом и чтобы мы могли забыть свои поделки для большого дела Божия.
И у каждого из нас сердце раскрывается любовью к кому-нибудь, а Господь нам говорит: Твое сердце слишком узко, слишком узко сердце твое, открой его шире, полюби любимых и нелюбимых, полюби своих, но также и чужих, полюби жертвенной любовью, способной себя забыть... Но этого-то ни мы, ни люди, описанные в притче, не умеем сделать: именно себя забыть не умеем, и ждем, чтобы нас забыла земная радость для того, чтобы вспомнить о радости небесной. И проходит жизнь, и проходим мы мимо жизни — потому что мы могли бы и теперь этой жизнью жить. Господь нам говорит: Ищите прежде всего Царство Небесное — но Он не прибавляет: А другое все будет у вас отнято; наоборот, Он говорит: Все остальное приложится к тому...
Неужели мы не можем понять, что Господь пришел на землю, чтобы дать нам жизнь, и жизнь с избытком, чтобы вся земля стала нам родная, а не только какой-то малый клочок ее, чтобы все дело, все творчество, весь путь земли стал бы нашим, а не только малое-малое, что мы можем сделать за короткое время земной жизни. И о том говорит Он, что любовь наша, которая охватывает столь немногих, может их удержать полностью, только если она забудет об обладании и вспомнит о бесконечном просторе любви Божией. Аминь.
______________________________________________________________________________________________________________________________
Разговор с книжником

(Мф. 22:35-46) — 1981 г.
Апостол Иоанн говорит: Кто утверждает, что он любит Бога, тогда как презирает своего ближнего, — лжец; как, — говорит Иоанн, — ты можешь сказать, что любишь Бога, Которого не видишь, когда не проявляешь никакой любви к человеку, который тебе видим?
Эти слова Иоанна основаны на сегодняшнем чтении: на вопрос законоучителя, какая большая заповедь, Христос указывает, что первая заповедь — заповедь о любви к Богу, но вторая подобна ей, и что в этих двух заповедях содержится весь закон и все учение пророков.
Без любви к Богу любовь к ближнему не может быть полной, совершенной, потому что только познавая Бога и Его любовь к нам, мы можем узнать, что такое поистине любить; и только научившись от Бога этой любви, можем мы возлюбить и ближнего своего, как Бог нам велит, всем сердцем, всей душой, всей жизнью.
Эти слова Спаситель прилагает к нашей любви к Богу; но наша любовь к человеку должна быть подобна ей. Что же значит "возлюбить Бога всем сердцем", всей душой, всей мыслью" — а в другом Евангелии еще сказано "всей крепостью своей"? Сердцем возлюбить Бога — это не значит возлюбить Его сентиментально, переходить от переживания к переживанию: это значит отдать Ему свое сердце, то есть узнать в Нем Того, Кто представляет в жизни — твоей, личной — самую высокую, самую святую ценность; и, узнав это своим нутром, всеми глубинами своими, сердцевиной своего бытия, сделать служение Ему и исполнение Его воли центральной целью жизни.
И Христос говорит: Кто Меня любит, тот сохранит Мои заповеди... Он не говорит, что кто Его любит, будет переходить от чувства к чувству, от умиления к умилению; Он говорит о чем-то гораздо более строгом, гораздо более трезвом: Если Я для тебя значу самое драгоценное, если Мое значение для тебя так велико — тогда Моя воля, то, чем Я живу, то, ради чего Я человеком стал, то, ради чего Я умер, должно быть для тебя самым важным — и не только на поверхности жизни, но в самых глубинах твоих... Всей душой призваны мы возлюбить Бога: слово "душа" и тут и в других местах значит "жизнь": всей жизненной силой своей и всем творчеством жизни своей должны мы любить Бога. Именно как Христос сказал: Кто Меня любит, тот Мои заповеди сохранит... А для этого нужно не только чувством, но всем умом, всей мыслью, всем напряжением творческой жизни любить Бога.
Но как можно любить Бога? Большей частью — в ближнем своем: любить Бога тем, чтобы быть на земле, среди людей, Его взором, Его лаской, Его милосердием, Его состраданием, той радостью, и светом, и вдохновением, которые Он может принести людям. Поэтому обе заповеди неразрывно друг со другом связаны: Возлюби ближнего, как сам себя.
И тут встает вопрос: что же значит "Как сам себя"? В каждом из нас есть разные слои бытия: есть поверхностный слой, себялюбивый, эгоистичный, тот слой, который способен на жадность, на ненависть, на трусость, на все неприглядное в нас — так же, конечно, как и на поверхностную любовь, ту, которую можно выразить словами: Я люблю... — где слово "я" в центре всего; это та любовь, которая ищет в своем предмете радость наслаждения, но которая неспособна идти на жертву, даже просто на уступку.
А есть в нас другой, глубинный слой, который подымается в нас тогда, когда перед нами встает что-то большое, трагическое: будь то радость, слишком большая, чтобы вместиться в душе, или горе, слишком глубокое, чтобы найти слова или слезы для своего выражения. На этой глубине живет мое настоящее "я", то "я", о котором один писатель говорил, что мы должны помнить, что наша настоящая природа не в нас, а выше нас, и мы как бы больше себя самих; что если мы ставим вопрос о том, что же я? — то мы должны ответить: Образ Божий, икона...
И вот нам надо постоянно выбирать: кого же мы любим в себе? То мелкое, жадное, трусливое, ничтожное "я", или, наоборот, того, кто живет в моих глубинах и способен на самый великий подвиг, на самую изумительную красоту жизни? И, конечно, выбор должен быть сделан в пользу нашего величия, а не нашего ничтожества...
И вот, любить ближнего, как самого себя, — это призыв научиться видеть в каждом ближнем не ничтожество его, а возможное его величие, и этому величию служить, чтобы вырос человек в полную меру своего величия и красоты. И тогда исполнится заповедь, и тогда сольются обе заповеди, потому что служа этому глубинному человеку, которого Апостол Петр называет "сокровенный человек сердца" — то есть, глубин — мы одновременно служим Богу, мы Ему поклоняемся в Его образе, и помогаем этому живому образу стать тем, что задумал Господь, чтобы из мечты Божией выросла полная, торжествующая и дивная реальность. Аминь.
2-я часть разговора — (Мф. 22:35-46) — 1981 г.
В Евангелии есть целый ряд мест, где Христос открыто заявляет, что Он — Сын Божий в каком-то совершенно особенном, исключительном смысле; что Он — Единственный, Единородный Сын Божий. В Евангелии от Иоанна, на вопрос, Ему поставленный, Он отвечает: Я — Сущий, Я — Тот, Кто есть... Эти слова в Ветхом Завете употреблены Самим Богом в ответ на вопрос Моисея: Кто Ты? — Я Тот, Кто есть: Мне нет определения, Я есть, Я единственный, Кто есть... И в других местах Христос заявляет, что Он действительно Бог, пришедший плотью на землю.
И в этом коротком отрывке Евангелия от Матфея мы видим, как Христос ставит Своих слушателей, которые хотят уловить Его на слове, перед непостижимым парадоксом, что Он одновременно — Сын Божий и Сын Человеческий. Непостижимым парадоксом, потому что умом этого не объяснить; по человеческим законам это невозможно; ожидать этого ветхозаветный еврей не мог, по своему представлению о непостижимости Божией. И вместе с этим в Ветхом Завете есть целый ряд мест, между прочим и то, что сейчас цитировалось, которые ставят читающего перед недоуменным вопросом: Как же это может быть? Как может быть, что Христос — сын Давида, и вместе с этим Давид называет Его своим Господом?
Как я только что сказал, умственного ответа на это нет; на это отвечает исторический факт: исторический факт рождения от Девы Сына Божия. И в этих нескольких фразах, поставленных перед ветхозаветным человеком — так же, впрочем, как перед любым неверующим или ищущим человеком — и вопрос, и недоумение, и ответ. Один из западных святых сказал дерзновенно и, как мне кажется, прекрасно: Я так же велик, как Бог, Бог так же мал, как я... Христос — Бог, Христос — Человек; это непостижимо, и это исторический факт.
И вместе с тем это говорит нам о том, к чему мы призваны: так быть едиными со Христом, чтобы вырасти в сверхчеловеческую меру, приобщиться к природе Божией, стать по приобщению Божественными, оставаясь тем, что мы есть: человеком. Только принятие исторического факта Воплощения может разрешить этот вопрос, который Христос ставит фарисеям; и только встреча со Христом как с Богом могла убедить сначала небольшую горсточку учеников, а потом все большее и большее число людей, верующих евреев и ищущих язычников, в том, что эти пророческие слова осуществились в жизни. Павел видел во Христе только Человека и поэтому считал Его лжепророком и обманщиком; встретив Его на пути в Дамаск во славе Его воскресения, он нашел ответ. И так его находят, из поколения в поколение, миллионы людей, которые веруют всем умом, всем сердцем, всей душой, всем подвигом жизни, что Сын Божий стал Сыном Человеческим, что Христос — их Бог, и что Он для нас — пример, путь, истина и жизнь. Аминь.
______________________________________________________________________________________________________________________________
Притча о безумном богаче

(Лк. 12:16-21)
Вы слышали сегодняшнее Евангелие: человек был богат; и в тот год особенно благословил его Бог, и его поля принесли богатую жатву. И он, оглядываясь на свое богатство, подумал: Не хватает у меня места, чтобы все сохранить; сломаю свои житницы, соберу свое достояние в новые, и тогда я могу упокоиться, тогда хватит у меня богатства на весь остаток моей жизни; тогда я могу сказать себе: пей, ешь, веселись... И в нем прозвучал голос Божий: Безумный ты человек! Разве ты не понимаешь, что в эту самую ночь, когда ты ляжешь отдыхать в сознании своей полной обеспеченности, когда ты ляжешь отдохнуть в ожидании нового, тихого, богатого, обеспеченного дня, с тебя потребуется твоя жизнь! Может быть, придет тихий час смерти; а может быть, и грозный час разбоя, — но жизнь твоя тебе не принадлежит; в одно мгновение ты можешь ее лишиться; и тогда — что будет со всем тем, что тебе послал Бог и ты собрал своими трудами? И кому это останется?
Казалось бы, ответ простой: жене, детям, родственникам, близким... Но не об этом речь идет; да — это все останется позади, это все останется другим людям, которые над этим не трудились и которые выронят из своих нетрудовых рук все это богатство; а тебе что останется от него?.
Какой же ответ мы можем на это дать? Христос говорит: Так бывает со всяким, кто для себя богатеет, а не делается Богом богат... Так действительно бывает с каждым из нас; все, что у нас есть: самая жизнь, здоровье, молодость, достойная старость, крепкие средние годы, работа, призвание, ум, чуткость — все это может в одно мгновение уйти от нас; и тогда — что? С чем мы войдем в вечность?
В вечность может войти только то, что принесло плод любви. Если человек богат умом, сердцем, материальным достоянием, если все, что у него есть: весь ум, все сердце, всю крепость тела и души, все свое достояние он употребит на то, чтобы одних просветить, других утешить, третьих накормить — каждому всеять в душу хоть зернышко радости, надежды, благодарности, любви, тепла, то, когда он умрет, за ним пойдет в вечность богатая жатва: не та хлебная жатва, которую он собрал в житницы и запер от всех, а та жатва, которая приносит плод в вечности; и богатый плод, какой богатый! Сколько есть рассказов в жизни святых, как и за одно доброе слово, за одно доброе дело человек был помилован...
Вот так и мы живем; жизнь нам удается, как этому богатому человеку; и богатеем ли мы от этого вечным богатством? Сколько нам удалось за жизнь — иногда очень долгую — посеять в чужих сердцах радости, света, благодарности, надежды — то есть именно того, что пойдет с нами в вечность? И сколько мы принесли плода от того, что мы,

 

Hosting Ukraine

 

@ 2011 Прес-центр Богородської єпархії